— Отлично.

Генерал преобразился. Генерал вновь пребывал в родной стихии. Теперь стороннему наблюдателю, окажись таковой в этих стенах, товарищ Семен напомнил бы Жукова перед началом наступления на Берлин — такой гордой была его осанка, таким спокойным тоном он говорил:

— По вскрытии пакета приступить к выполнению приказа незамедлительно. Средства, методы, пути, материалы и способы выполнения задания — на ваше усмотрение. Говорить о деталях сейчас и здесь я не имею права, равно как и вы не имеете права отказаться. Отечество полагается на вас... — Он сложил свою бумажку, сунул в карман. И закончил вдруг неофициально, по-отечески проникновенно — хотел, хитрец, уесть нахала: — Все понятно, сынок?

— Чего ж тут не понять, — невозмутимо ответил нахал и расслабленно опустился обратно на койку. Скрипнула коечная пружина. — Давненько я на море не отдыхал, а ведь сколько собирался...

Гордый генерал как стоял, так и застыл истуканом — все тот же сторонний наблюдатель мог бы принять его за искусно выполненную к празднику Советской Армии статую, — лишь челюсть медленно отвисала, пока не заняла крайнее нижнее положение...

Громов с беспокойством наблюдал за тем, как генерал менялся в лице: искреннее недоумение сменилось тупой растерянностью, растерянность уступила место нелепому ужасу, и наконец все прочие чувства вытеснило одно, которое можно было бы назвать «наглядное отображение понятия „багровая ярость“». Полковник не знал, что делать, поэтому почел за лучшее сохранять нейтралитет. А вдруг, вспыхнула в мозгу дурная мысль, это агония? Вдруг Анатолий каким-то непостижимым манером убил-таки генерала? Акустический удар или что-нибудь в этом духе...

Наконец товарищу Семену удалось издать квакающий звук:

— Как...

Тут голос у него прорезался, и он заорал во всю свою командирскую глотку:

— Откуда знаешь про море и про корабль?! Кто, где и когда познакомил тебя с подробностями задания?! На кого работаешь?! Отвечать!..